Великолепная Одиссея
суровая столица Кубы

К вечеру «Восьмой» достиг берегов Кубы. Путешественники по очереди разглядывали в подзорную трубу бухту и порт, постепенно вырисовывавшиеся перед их глазами. Повернувшись к Анжелике и простирая вперёд руку, Эмилио произнёс с важным видом:

– Историки утверждают, что Христофор Колумб, увидев живописные кубинские берега, восхитился, назвав их «самой прекрасной землёй, которую видели глаза человеческие». Теперь мы можем в полной мере прочувствовать то, что испытывал великий мореплаватель.

– Колумб, если и произнёс эти слова, то лишь после нескольких дней знакомства с Кубой, – возразил Кристиан, передававший в это время трубу Даниэлю, – вряд ли в момент открытия ему было до природных красот. Представьте себе измотанного долгим плаванием путешественника среди враждебного, взбунтовавшегося экипажа. Не исключено, что, окажись Куба на несколько сот миль к западу от своего подлинного местоположения, Колумб просто не дожил бы до её открытия.

– И потом, наши глаза видят сейчас не то, что предстало перед взором «Адмирала Индий», – присоединился к разговору Микио, – ведь он вышел к девственным берегам. Мы же приближаемся к порту, который, говорят, видел на своём веку гораздо больше, чем вся страна.

Даниэля интересовало другое. Он исподлобья взглянул на Анжелику и осторожно сказал:

– А ведь знаешь, Ан, Куба является единственным социалистическим государством в западном полушарии. Мне кажется, после капиталистических Штатов ты почувствуешь себя здесь уютнее. Хотя у Фиделя Кастро несколько своё представление о социализме.

– Видишь, Анжелика, как все стараются уделить тебе внимание! – вдруг сказал Курт. – Теперь ты – единственная представительница женского пола в нашей команде.

Его тон был нейтрален, и никто не смог бы с точностью сказать, какие чувства владели юношей в эту минуту. Но Эмилио уловил в его словах иронию.

– Курт, зачем ты?! – с горечью воскликнул он и тут же ушёл, а Даниэль с укором посмотрел на кузена:

– С твоей стороны, Курт, жестоко напоминать нам о том, что мы изо всех сил пытаемся забыть.

– О той, которую мы изо всех сил пытаемся забыть, – поправил Курт, – воистину, занятие для склеротиков! Не надо было отпускать её! Нужно было найти способ заставить Таис продолжить путешествие! Она могла бы заняться карьерой актрисы после него.

– Как для тебя всё просто, – заметил Кристиан.

– Да, просто! Это вы всё усложняете. И ты, Кристиан, между прочим, больше, чем остальные!

Кристиан болезненно поморщился и отвернулся.

Курт зажмурил глаза и, вцепившись пальцами в перила, произнёс тоном оскорбленного человека:

– Какие же вы все… слепые! Вы же не видите элементарного!

Разгорающуюся было ссору прервало появление капитана:

– Мистер Демигод, береговая служба сообщает, что надвигается шторм.

шторм на Кубе у берега

– Что ж, – Даниэль был рад возможности переключиться на обдумывание ситуации, – нам придётся заночевать в гостинице. Джастин, укройте яхту в безопасном месте.

Анжелика тревожно посмотрела на Даниэля.

– Шторм опасен в этих краях? Мы не рискуем?

– Ерунда, – отмахнулся Даниэль, – просто я не хочу, чтобы вас болтало и кидало из стороны в сторону. Мы переживём это небольшое погодное изменение в уютных гостиничных номерах.

«Небольшое погодное изменение» пригнало в гаванскую бухту гигантские волны, которые на протяжении всей ночи и части дня рвались в город, перескакивали через самую широкую столичную автостраду, запрыгивали на два-три этажа стоящих над берегом зданий, а их брызги долетали до последних этажей.

– Первый шторм в моей жизни, – стоя у окна и глядя сквозь него на причуды стихии, зачарованно произнесла Анжелика.

Даниэль, заглянувший, чтобы пожелать ей спокойной ночи, остановился рядом и тоже устремил свой взгляд в огромное чёрное стекло.

– Шторм для меня не стихия, а враг, – сказал он, – в своей компании я держу целый штат учёных-инженеров, занимающихся разработкой максимальной устойчивости судна во время непогоды.

– А какую роль ты отводишь для себя? – Анжелику давно интересовало, как и почему Даниэль стал владельцем судоверфи, и в эту минуту почувствовала, что может задать ему любой вопрос. Вечер располагал к беседе.

Даниэль на мгновенье задумался. Потом он начал рассказывать, неторопливо, ровно, без пауз, и было видно, что ему нравится вспоминать.

– Судоверфью владел ещё мой дед, потом передал её отцу, а он – мне. Передо мной никогда не стоял выбор – кем быть, когда вырасту. Корабли, яхты, пароходы, шлюпки, катера – я наблюдал их с детства и, если не считать годы, проведённые в Итоне и позднее – в университете, жизнь свою я провёл среди судов. Сам, конечно, ни одного корабля не спроектировал, и тем более не принимал участия в его строительстве. Моя задача заключается в организации и координировании действий всех сотрудников компании. Я руководитель, Анжелика, но немало смыслю и в устройстве судна. Как же иначе? – он перевёл взгляд с окна на профиль девушки, добавив после секундной паузы. – Почему тебя интересует то, чем я занимаюсь?

– Я всегда задумывалась над тем, как человек выбирает для себя профессию, какие стремления руководят им. Себя только в расчёт не брала, – призналась она, – мне казалось естественным получить высшее образование, престижное и полезное. Но почему я выбрала именно международные отношения? Не знаю, – она пожала плечами.

– Возможно, ты считаешь, что из тебя получится хороший дипломат. В этом качестве ты будешь полезна миру.

– Не такие мысли посещали меня, когда я поступала в университет. Да и сейчас так не думаю. Это был просто побег, – она рассуждала для себя самой, и не хотела, чтобы эти слова были услышаны. Но они вырвались помимо её воли, приоткрыв Даниэлю горькую тайну русской спутницы.

– Побег? Откуда? От кого?

Возможно, он проявлял чрезмерную настойчивость, но фразу, которая его заинтересовала, Анжелика произнесла с таким глубоким чувством отчаяния, что Даниэлю стало ясно, каким важным ключом к личности девушки являлась она.

Анжелика уже взяла себя в руки.

– Прости, Даниэль, – мягко ответила она ему, – я не хочу говорить на эту тему. Она всё ещё слишком болезненна для меня.

Он проявил чуткость и такт, не став больше расспрашивать Анжелику и скоро оставив её после традиционного пожелания доброй ночи, но в его номере ещё долго горел свет. Даниэль сидел в кресле, предавшись раздумьям, неизменно его мысли приходили, в конце концов, к одному – с отъездом Таис всё стало по-другому. Анжелику преследовали тени прошлого; настроение Курта менялось легко и неожиданно, словно кто-то лишил его внутреннего равновесия; Эмилио стал мрачен и неостроумен, а на лицах Микио и Кристина редко теперь можно было встретить улыбку. Японец, правда, казался бодрее всех, но было что-то принуждённое в его оптимизме. К отсутствию Таис можно было, наверное, привыкнуть, а для этого требовалось напитать воображение новыми, сильными и яркими впечатлениями. Как только шторм утих, Даниэль организовал экскурсию по Гаване, надеясь вернуть хоть частицу былого настроения.

Но город не радовал забавными зрелищами. Его исторические места были погружены в атмосферу печали, совершенно закономерно компаньонов всюду преследовал дух трагического прошлого. У входа в канал три крепости: Ла-Пунта, Эль-Морро и Ла-Фуэрса возвышались скорбным памятником павшим в борьбе за город. Серые камни в язвах от ядер, солёной влаги и жестокого тропического солнца: бастионы, казематы, равелины, эскарпы – нелепые и никчемные чудища грозных времён. Пороховые погреба стали музеями, угрюмое воинство тяжёлых мортир разогнали тонконогие столики кафе, и шалеющие от жары туристы бродили теперь там, где печатали шаг гарнизонные роты.

– Сколько народу зазря здесь погибло! – оглядывая крепости издалека, подвёл печальный итог их экскурсии Кристиан.

– Почему зазря? – возразила Анжелика. – Каждый считал, что борется за правое дело. Даже пираты, которым Гавана была необходима в качестве «ключа к Америке».

– Каждый считал, что борется за правое дело, – задумчиво повторил француз, – надлежит тебе, девочка моя, узнать одну простую вещь: любая кровопролитная борьба бессмысленна, какими бы высокими идеалами она ни прикрывалась. Я говорю так, потому что, будучи хирургом, спасаю жизни, а не посылаю их на убой.

Они посетили театр имени Гарсиа Лорки. Постановка понравилась, хотя и не впечатлила так, как «Кошки» Бродвея. Выйдя из театра, кто-то обратил внимание на то, чьё имя он носит, и вокруг судьбы поэта Федерико Гарсиа Лорки завязалась беседа. Кристиан оказался большим знатоком его творчества и мог наизусть читать целые поэмы. Анжелике было почти неизвестно имя великого испанского поэта, так что она зачарованно слушала, как её французский спутник рассказывал о жизни и стихах Лорки. Иногда к нему присоединялся Микио, но быстро замолкал, теряя рифму, а когда Кристиан закончил, сказал с долей грусти:

– Если бы я не был религиозным человеком, я бы считал верхом вселенской несправедливости, что такие люди, как Федерико, преждевременно уходят из жизни.

поэт Федерико Гарсиа Лорка

– Он не просто ушёл – его расстреляли, – добавил Кристиан, – даже заступничество влиятельных друзей не могло его спасти. Комендант Гранады заявил, что Лорка нанёс новой власти «больше вреда пером, чем иные пистолетом». Но надо же такому случиться: в 1937 году сам диктатор – генерал Франко – счёл необходимым оправдаться и объявить свою, на сорок лет ставшую в Испании официальной, версию гибели поэта. Он заявил, что «во время установления власти в Гранаде этот писатель, причисленный к мятежным элементам, умер. Такие случайности», видишь ли, «естественны во время военных действий»!

– Настолько естественны, – добавил Даниэль, – что истории национальных литератур исчисляют их десятками. А ведь за каждым именем в этом скорбном списке – целый мир!

– Постойте-ка, – Эмилио вдруг остановился, – ты, Микио, только что произнёс, что, не будь ты религиозен, ты бы счёл несправедливой смерть поэта. Я правильно тебя понял?

Микио кивнул.

– Но ты религиозен, – продолжал рассуждать итальянец, – значит, на гибель Федерико Лорки у тебя другой взгляд. Ты не считаешь её неоправданной!

– Мы живём в гармоничном и справедливом мире, – серьёзно сказал Микио, – в нём всё распределено: всё случается в отведённое для этого время и там, где нужно. Каждый человек уходит их этого мира тогда, когда сочтёт необходимым. Мало кому под силу понять такое. Если бы Федерико Гарсиа Лорка мог поведать, почему он ушёл именно тогда, и именно так!

– Скажи, Микио, – нашёл для себя возможность вступить в разговор Курт, – это твоя вера учит подобным вещам?

Его голос был полон иронии, но Микио не принял её к сердцу. Объявляя себя ничьим последователем, он знал, что люди будут саркастичны и недоверчивы по отношению к его меняющемуся мышлению и новому образу жизни. Поэтому он учился быть в том числе снисходительным.

– Я не цитировал, – ответил Микио, – но моё мировоззрение по этому и другим вопросам сложилось под влиянием святых книг каждой религии, когда-либо существовавшей на земле.

Курт неопределённо хмыкнул, но спор продолжать не стал. Микио пользовался у него уважением, и чем оно было вызвано, легкомысленный потомок Диттерсдорфа вряд ли был в состоянии объяснить. Он следил за остальными, в особенности – за Даниэлем, и видел, что его кузен питает к Микио гораздо больше чувств, чем к нему. Японца он уважал, глубоко и искренне, а Курт – так, мелочь, путающаяся под ногами. Он-то сам давно это понял, но если поначалу такое отношение задевало и оскорбляло его чувствительный немецкий Geist, то со временем юноше стало интересно, благодаря чему складывается у его спутников отношение друг к другу.

– Смотрите! – прервал его наблюдения громкий голос Кристиана. – Кажется, мы вышли ко дворцу Альдама. Да, да, точно – это он!

– Всё-то ты знаешь, всё-то тебе известно! – с досадой высказался Эмилио, которому познания француза мешали проявить собственную эрудицию. У Курта чуть было не слетело с языка, что теперь не перед кем блистать итальянцу своей образованностью, но на этот раз он сдержался. Атмосфера их пребывания на Кубе была и так слишком серьёзной.

– Я, между прочим, этот дворец впервые вижу, – продолжал Эмилио, – но про династию Альдама наслышан не меньше Вашего, месье Манель.

Кристиан улыбнулся и позволил Эмилио рассказать о событиях, связанных с этим архитектурным сооружением, ибо, как бы ни были прекрасны плафоны залов, расписанные европейскими художниками, и белые лестницы с позолоченными лебедями на каждой ступени, интерес неизменно возбуждало присутствие человека в этих стенах, и всё, что могло с ним здесь произойти.

дворец Альдама на Кубе

– Да, великолепен не сам дворец, – с вдохновением произнёс итальянец, – хотя мне его дизайн, в общем-то, импонирует. Но то, что помнят стены! Здесь выступали знаменитые оперные певцы из Италии и встречались прогрессивные литераторы: у дворца собирались сотни слушателей, гости выходили на балконы, чтобы поприветствовать своих поклонников. И первые призывы к отмене рабства прозвучали именно здесь. А в одной из зал второго этажа однажды собрались меценаты, чтобы выкупить из рабства известного поэта, чёрного раба Франсиско Мансано. К сожалению, не могу прочитать ни одного его стихотворения – и в моём образовании есть брешь; но, всё-таки, что интересно: владелица этого раба, какая-то маркиза, удвоила цену, прознав про настроение меценатов. А те его выкупили и за такие, надо полагать, немалые деньги. Однако Мансано предоставили свободу на одном условии – написать воспоминания раба. Эта книга, между прочим, стала величайшим документом того времени. Конечно же, сторонники королевской власти на Кубе не могли выносить всё это. Они напали на дворец Альдама, разграбили его и подожгли. Мигель Альдама бежал в США и умер там в нищете, а в его дворце сначала разместили табачную фабрику, потом какую-то контору... Печальная история.

– А нам ничего весёлого в Гаване пока не встречалось, – отметил Курт, – то сохранившие запах крови крепости, то расстрелянный поэт, то разграбленный дворец. Но вначале был шторм, – добавил он, произнеся последнюю фразу тоном, будто цитировал первые строчки Библии. – Когда мы отправляемся, Даниэль?

– Мы ещё не успели отведать ароматного касаве, – бодро ответил тот, – это традиционный деревенский хлеб с добавлением тропического корнеплода юкки, который по вкусу напоминает картофель. Касаве в своё время предлагали Колумбу. Заглянем в этот ресторанчик, – он указал рукой на яркую вывеску, – будем надеяться, здесь этого хлеба не меньше десяти видов! А Эмилио и Кристиану, я думаю, по душе придётся кубинский ром.

При упоминании напитка итальянец заметно оживился.

– Не увлекайся! – предупредил его Кристиан, заметивший за ним последние три дня чрезмерную тягу к спиртному.

Но Эмилио увлёкся. В то время, как остальные ещё только принимались за десерт, он уже опустошил половину бутылки и, схватив её за горлышко, мутными глазами рассматривал этикетку.

– А, так это она! – вдруг воскликнул он, громким и нетвёрдым голосом привлекая внимание посетителей за соседними столиками. – Ис-сс-сабель Бобадилья де-де-де Сото.

– Кто-кто? – наспех глотая свой десерт, спросил Курт. Вид подвыпившего итальянца его забавлял, в то время как у других вызывал жалость. Эмилио собрался с духом и на несколько мгновений, казалось, протрезвел.

– Исабель Бобадилья де Сото. Помните, когда мы посещали крепости, над Ла-Фуэрсой виднелся флюгер, сделанный в виде фигурки женщины? Легенда донесла до нас её имя: я только что произнёс его. Исабель Бобадилья де Сото была женой губернатора Гаваны. Построив крепость Ла-Фуэрса, он отправился на завоевание новых земель во Флориду, а вместо себя оставил править колонией жену. Она ждала его четыре года. И когда узнала, что муж погиб на Миссисипи, умерла от горя. В эту романтическую историю верят многие жители Гаваны, хотя есть и другая версия: Исабель не умерла, а, передав бразды правления другому губернатору, уехала в Испанию и умерла там в глубокой старости. Кто и когда поставил её фигурку на башне крепости, неизвестно, но, по некоторым сведениям, она была позолоченной, и англичане, занявшие Ла-Фуэрсу в восемнадцатом веке, прихватили её с собой. Жители города отлили новую фигурку, и теперь она известна как символ Гаваны. А её силуэты расходятся по всему миру на этикетках кубинского рома. Ну кто ещё, кроме жителей города-порта, города-крепости, может так наградить женщину за верность? И существуют ли на свете такие женщины?!

Курт посмотрел на Кристиана, думая, что вопрос был адресован ему, но на самом деле Эмилио взывал в пустоту.

Он тосковал по Таис.

И вдруг двери ресторанчика, в котором они сидели, распахнулись, и впорхнула Таис, лёгкая и воздушная. Она шла к их столику, улыбаясь и не пряча виноватого взгляда; Эмилио поднялся навстречу, но ноги уже не держали его; теряя связь с окружающим миром, он успел произнести последние слова:

– Друзья, кажется, у меня видение.


Глава 23. "День Благодарения"


Таша Аненкова

Использование материалов сайта в offline и online изданиях без согласования с автором категорически запрещается.

   Таша Аненкова 2011-2021 © Все права защищены Рейтинг@Mail.ru